larvatus: (Default)
Over sixteen twenty years online, I have received a broad spectrum of threats and pitches, and entertained a commensurate range of slurs and plaudits. This experience has crystallized two iron laws of online communications.

The first law is a corollary of Occam’s razor. No matter what you are promised or threatened on the Internet, the most you will get out of it is oral ministrations. In other words, there is no downside in moving virtual bluster to realspace. Yonder puffed-out sock puppet is as unlikely to escalate its verbiage to physical damage, as the heiress of an African potentate, to bestow her commission upon Americans paying their facilitation fees. By contrast, that virtual fellatrix yearning to reward your eloquence with expert suction may well come through as promised, especially if you overlook minor discrepancies ranging from mien to gender.

The second law of Internet intercourse is a corollary of the first. Only a clueless newbie responds personally to an anonymous troll. To illustrate its application, whenever one of the latter kind feels the urge to share its thoughts about anything but one of the former, it should take them instead to someone who can relate to its bogus persona. It makes no difference whether a figment of this sort touts itself as a public intellectual in mufti, or poses as a skank that services barnyard livestock for spare change. In the immortal words of Jack Nicholson, sell crazy someplace else, we’re all stocked up here.

A final notice to the insistent incognito. When you surpass words in punishing my excesses, make sure that your hostile deeds leave me unfit to retaliate. My reckoning will define the remainder of your life. It’s happened to your betters before. Don’t let it happen to you.
larvatus: (rock)
What are the five biggest lies?
    “The check is in the mail.”
    “I won’t come in your mouth.”
    “Some of my best friends are Jewish.”
    “Black is beautiful.”
    “I’m from your government, and I’m here to help you.”
— Blanche Knott (Ashton Applewhite), Truly Tasteless Jokes, 1983, p. 104

“I am obliged to confess I should sooner live in a society governed by the first two thousand names in the Boston telephone directory than in a society governed by the two thousand faculty members of Harvard University.”
— William F. Buckley Jr., Yale alumnus, Rumbles Left and Right: A Book about Troublesome People and Ideas, 1963, p. 134
larvatus: (MZ)
A normal person who does insane things on the internet” is an oxymoron. We all are a little bit insane, in our online capacities. What separates the men from the boys is the willingness to extend this insanity into the realspace.
larvatus: (Default)
Joel Marks is concerned with the sort of desire that we would want if we were absolutely convinced that there was no such thing as moral right and wrong. He thinks that the most likely form of this desire unbridled by moral scruple would be pretty much the same as what we want now. Considering just one dimension of desire, Jim Harrison’s observation serves as a fitting complement to this surmise: “they say a hard dick has no conscience, but a scholar’s dick is a shy item full of question marks, guilt, ironies.” Mr Marks’ conscientious cock must fall well short of unschooled tumescence. For my part, the man claiming that none of his sexual urges are held in check by morality is a rapist, a eunuch, or a liar. And likewise for the remaining six deadly sins.
larvatus: (Default)
William Shakespeare, ventriloquizing via Queen Gertrude: “More matter, with less art.”
Mies van der Rohe, echoing Robert Browning’s Andrea del Sarto: “Less is more.”
Frank Lloyd Wright, dissing the boss of Bauhaus: “Less is only more where more is no good.”
Hendrik Hertzberg, twitting a birther butthead: “For Trump, thinking less and less seems to be working more and more from week to week.”

All kidding aside, we owe The Donald a debt of gratitude for putting an end to idiotic rumors that distracted Barack H. Obama from his true calling of establishing himself as the worst POTUS since Warren G. Harding sucking up to investment bankers, shilling for insurance companies, debasing himself before religious fanatics, and embroiling our country in interminable foreign adventures.
larvatus: (Default)
Colin Powell is graciously endorsing our lawbreaking in the wake of his sainted example. I like that! What kind of wimp needs our Founding Fathers telling him how ours is “a government of laws, not of men”?
larvatus: (Default)
My only excuse for having two personal assistants is calling them executives in training.
larvatus: (Default)
In regard of two paragraphs read yesterday:
Furet’s reference to “the imaginary” seems to derive in a loose way from the influential analysis of Cornelius Castoriadis in his L’Institution imaginaire de la société.8 [8. Cornelius Castoriadis, L’Institution irnaginaire de la socié, 4th ed. (Paris, 1975). The terminology of Castoriadis appears explicitly in Georges Duby, Les Trois ordres ou l’imaginaire du feodalisme (Paris, 1978). The affinity with Castoriadis is developed at some length in Alain Bergounioux and Bernard Manin, “La Révolution en question (A propos d’un livre de François Furet),” Libre 5 (1979), 183-210.] In Furet’s view, power was fundamentally displaced in and by this imaginary discourse; rather than being anchored in society or institutions, power was located in and appropriated by discourse about equality. For Castoriadis, “the imaginary” is “ce structurant originaire, ce signifié-signifiant central” that is prior to any discourse since it makes discourse possible by identifying the objects of intellectual, practical, and affective investment.9 [9. Castoriadis, 203.] Furet, in contrast, is interested in “the democratic imaginary” as a special creation of the French Revolution. In the end, his use of l’imaginaire is more Tocquevillian than Castoriadian, for he explicitly associates it with un délire sur le pouvoir (79): “The Revolution is a collective imagining of power, which only breaks the continuity and drifts towards pure democracy in order to better assume, at another level, the absolutist tradition” (108). In other words, the Revolution was a great talking machine whose grinding gears drowned out the insidious truth of administrative continuity.
      With his semiological analysis, Furet moves quickly away from the young Marx towards the mature Derrida. For both of them, Rousseau is an important figure. In Of Grammatology Derrida analyzes Rousseau as one of the later representatives of a more general Western “metaphysics of presence,” which shapes Rousseau’s discussion of sovereignty as well as his investigations of language and writing. As Derrida shows, Rousseau was obsessed by the problem of representation: “‘In any case, the moment a people allows itself to be represented, it is no longer free: it no longer exists.’”10 [10. Derrida quoting Rousseau in Of Grammatology, transl. Gayatri Chakravorty Spivak (Baltimore, 1974, 1976), 297.] Representation to Rousseau was the corruptive principle, the alienation of presence, the catastrophe of the signifier-representer.11 [11. Ibid., 296-297.] Rousseau wanted transparency in politics and in language. The people could be sovereign only if individual wills were transparent to the general will, just as language could only be authentic if it was transparent to the essence of the thing.12 [12. One of the most illuminating discussions of the concept of transparency in Rousseau can be found in Jean Starobinski, Jean-Jacques Rousseau: La transparence et l’obstacle (Paris, 1957).] There was to be no mediation, no representation, nothing opaque between the people and power or between words and things.
To record what I said:
  1. To say that “Furet’s reference to “the imaginary” seems to derive in a loose way” from X, is to say nothing of consequence. Seems, madam! nay, it either is or or it isn’t; I know not “seems”. In the event, Castoriadis’ concept of the imaginary connects with the original faculty of positing or presenting oneself with things and relations that do not exist. What Castoriadis calls the “radical imaginary” of the individual and the ”social instituting imaginary” of the collective, relates explicitly to the human creative capacity. According to Castoriadis, society constitutes itself through a “radical imaginary” that serves as a cultural prototype for creation and alienation alike, at once underwriting its official ideology and inspiring its radical utopian notions. This comprehensive conception goes far beyond Furet’s historiographical premisses, which merely privilege the conceptual realm that Marxist historians relegate to superstructure, over what they postulate as the economic base. There is no need to elevate “the imaginary” to a radical stature in order to undertake this methodological reversal. Hence the weasel-phrase “in a loose way”, used to qualify Furet’s alleged debt to Castoriadis. By a similar token, any Volkswagen owner is indebted in a loose way to the populist ideals of Adolf Hitler. Hence the admission that in the end, Furet’s use of l’imaginaire is more Tocquevillian than Castoriadian. Being that Furet is a self-admitted Tocquevillian, the foregoing argument ipso facto reduces to groundless insinuation. Not so the concluding paraphrase of the paragraph. Whereas Furet makes the point that  the absolutist tradition of the old regime was aggravated (q.v. “in order to better assume, at another level”) by the totalitarian tendencies of the revolution that purported to liberate its beneficiaries from the yoke of royal oppression, the reviewer employs clever metaphors to reduce it to a bombastic amplification of Tocqueville.
  2. To deem Furet’s analysis “semiological” is to undermine its historiographical authority. Witness the purported move of Furet towards the mature Derrida, allegedly borne out by the evidence of Rousseau being an important figure for both of them. It goes unmentioned that Rousseau was an important figure for the principals of the French Revolution. For some reason, the attention that Furet pays to the most important progenitor of the ideology that forms the core of his subject matter, is taken for the grounds of associating him with the bugbear of postmodernism. It should go without saying that “guilt by analogical association” doesn’t stick. Derrida is a nominalist, for whom “il n’y a pas de hors-texte”. By contrast, Furet stands squarely in the realist camp memorably inspired by Marc Bloch: “Le bon historien ressemble à l’ogre de la légende. Là où il flaire la chair humaine, il sait que là est son gibier.” The reviewer neglects to cite any evidence of Furet’s postmodernist specialization on Historia rerum gestarum, let alone his tendentious erasure of Historia res gestae. The effect, and the manifest intent, of her juxtaposition of Furet and Derrida, is to smear the former with the nugatory taint of the latter. Whence the superfluous addition of Derridean showing to the observation that “Rousseau was obsessed by the problem of representation.” The first thing that any reader learns about the political philosophy of Jean-Jacques, is his intolerance of any intermediaries standing between the individual volitions of the citizens, and the dictates of their general will. There can be no critical justification for crediting this truism as a showing by Derrida. (Nor can the citation of Starobinski’s literary criticism in regard of the concept of transparency in Rousseau witness anything beyond the reviewer’s desire to crow about the breadth of her extracurricular reading.) This is a smear tactic, pure and simple. To return to the author, note that Furet denied any connection between his work and that of Derrida. Of Derrida, Furet said, “I detest what he does” (interview with author, Paris, 10 Feb. 1994).
If this is what passes for reading in the “social sciences”, I am quite happy to remain a social retard.


Jan. 8th, 2010 12:20 am
larvatus: (Default)
The secret of acting is sincerity — and if you can fake that, you’ve got it made.
Usually attributed to [George] Burns — as, for example, in Michael York, Travelling Player (1991). Fred Metcalf in The Penguin Dictionary of Modern Humorous Quotations (1987) has Burns saying, rather: ‘Acting is about honesty. If you can fake that, you’ve got it made.’ However, Kingsley Amis in a devastating piece about Leo Rosten in his Memoirs (1991) has the humorist relating ‘at some stage in the 19705’ how he had given a Commencement address including the line: ‘Sincerity. If you can fake that… you’ll have the world at your feet’ So perhaps the saying was circulating even before Burns received the credit. Or perhaps Rosten took it from him? An advertisement in Rolling Stone in about 1982 offered a T-shirt with the slogan (anonymous): ‘The secret of success is sincerity. Once you can fake that you’ve got it made.’ Fred MacMurray was quoted in Variety (15 April 1987): ‘I once asked Barbara Stanwyck the secret of acting. She said: “Just be truthful — and if you can fake that you’ve got it made.”’
— Nigel Rees, Brewer’s Famous Quotations: 5000 Quotations and the Stories Behind Them, London: Weidenfeld & Nicolson, 2006, p. 109

At some stage in the 1970s at some party in London I ran into an American called Leo Rosten, who turned out on investigation to be the author, under the pseudonym of Leonard Q. Ross, of a number of stories (reprinted from The New Yorker) in the now (and even then) long-defunct British magazine Lilliput in the war years and after, comic genre pieces about one Hyman Kaplan, an Eastern-European immigrant to America, and his attempts to learn English in night school in New York. I remembered having thought them genuinely funny in a closely observed verbal way, and when Rosten amiably proposed throwing a quadripartite dinner including wives I gladly accepted. Read more... )
—Kingsley Amis, Memoirs, Hutchinson, 1991, pp. 320-323
larvatus: (Default)
сказки сказок
2010-01-01 06:59 pm (local)
Только что увидел этот пост по ссылке. Хочу задать Вам один вопрос по этому же поводу. Но для начала скажу два слова о себе.
    Я по профессии математик, и история меня практически никогда не интересовала. Всё, что я знал по этому поводу — это, фактически, школьная программа. К разного рода “фоменковщине” я всегда относился скептически.
    Историей вокруг Магеллана я заинтерсовался, прочтя пост Галковского. У меня он заронил серьёзные сомнения в том, что изложенное в учебниках кругосветное путешествие когда-либо имело место. Со временем эти сомнения только укрепились.
    А спросить я хотел вот что. Указанные Вами ссылки на книги способны убедить меня в том, что в XVII веке широко употреблялось название “Магелланов пролив”. Но для меня отсюда не следуют автоматически какие-то более сильные выводы. Прежде всего, мне хотелось бы знать, кто и когда ввёл в обиход это название. А самое основное, что интересно было бы знать — это вещь, касающаяся подробных описаний самого путешествия, относящихся к XVI или XVII веку. Почему-то обычно в дискуссиях ссылаются только на “книжные корки”, если можно так выразиться.
    По-моему, именно демонстрация такого рода свидетельств могла бы как-то пролить свет на весь вопрос в целом. Ведь если даже о Лоренсо Феррере Мальдонадо столько всего нашлось — с учётом того, что в его путешествие никто не верит, а оно вроде как описано во всех подробностях, то неужели о “пионере кругосветки” осталось намного меньше сведений?

Re: сказки сказок
2010-01-03 07:24 am (local)
В меру Вашей профессиональной заинтересованности в результатах Гёделя, советую сравнить Ваши перипетии в горниле сомнений с общеизвестными народными сомнениями об основополагающих результатах современной формальной логики. Подумайте о том, что там общего с Вашими рассуждениями об истории.

конкретный анализ
2010-01-03 08:23 am (local)
Тот подход, когда из общих соображений пытаются снять какие-то конкретные сомнения по поводу истории, я считаю совершенно неприемлемым. Вот представьте себе, что математик как-то рассуждал, и вдруг пришёл к противоречиям. Он изначально знает, что противоречмя быть не может, но именно поэтому он не может смириться с его кажущимся наличием. Он будет стараться вскрыть причину, и рано или поздно её вскроет. Причём, скорее всего, это будет что-то нетривиальное, и очень часто из таких “противоречий” рождаются новые математические результаты.
    Совершенно ясно, что призывы типа “да брось ты копаться — никакого противоречия же быть не может!” — это вещь прямо противоположная тому, что нужно на самом деле.
    Спекуляции на темы теоремы Гёделя о неполноте мне хорошо известны. Думаю, что во всех этих случаях, если начать разбирать конкретно, я способен сходу сказать, в чём состоит или ошибка, или что-то другое — типа “нестандартной” трактовки понятий, при которой “альтернативный” результат часто получается даже формально верный, но при этом совершенно неинтересный.
    Я считаю, что когда человек в чём-то сомневается — сколь бы “общепринятым” оно ни было, это совершенно нормальное явление. И если кто-то способен такие сомнения развеять — это очень хорошо. При этом ни к каким аргументам “общего” плана прибегать не следует: они всегда идут “мимо”.
    Я вот даже в случае соприкосновения с “ферматистами” не использую аргумента типа того, что как это вы, неквалифицированные и невежественные люди, пытаетесь такие сложные вопросы решать. Даже если я про себя так считаю, то говорить об этом публично считаю неуместным. Я поступаю проще: нахожу конкретную ошибку типа арифметической. Она обычно бывает достаточно очевидной, и “аффтары” легко её осознают. То есть это для них убедительно. А доказывать, что они не “гении”, я считаю делом совершенно несерьёзным.

Re: конкретный анализ
2010-01-03 08:31 am (local)
Вся загвоздка в том, что для согласия о конкретной ошибке требуется общность понятий о способах научного рассуждения. В настоящем случае, у Вас наблюдается недостаточность подобных понятий в области истории на уровне среднестатистического ферматиста. Соответственно сравнимо и Ваше упорство в исторических заблуждениях.

факты и мнения
2010-01-03 09:40 am (local)
Какая-то общность, безусловно, нужна. Но обычно эти требования совершенно минимальны. Прежде всего, нельзя требовать соглашаться с чем-то очень сложным, что выходит за рамки непосредственной убедительности. Есть какой-то уровень фактов, и только из него надо исходить, причём факты должны быть предъявлены.
    Я считаю, что из самих фактов формально никогда ничего не следует и следовать не может кроме них самих. Но кроме фактов вообще-то ничего нет. Если я хочу подтвердить какую-то точку зрения, то я просто предъявляю факты, и это максимум того, что в принципе можно сделать. Любое “доказательство” — это не более чем “демонстрация”. Соглашаться ли с какими-то выводами — это вопрос сложный, и если для кого-то сомнительна, например, теория множеств (а такие люди есть, и среди них встречаются в том числе весьма разумные представители), то с этим надо просто изначально смириться. Главное — это не пытаться ничего “доказывать” в каком-то “абсолютном” смысле этого слова, так как этого уровня нельзя добиться даже в математике. Самое главное, что он при этом совершенно не нужен.
    Очень может оказаться, что какие-то принципы, разделяемые историками, для меня неприемлемы. Например, я совершенно не могу верить каким-то “авторитетам” или “мнениям”. И вовсе не потому, что я считаю их “неверными”, а по причине того, что к фактам это всё не имеет никакого отношения. Например, математическое доказательство для любого человека, который его воспринимает, является “полноценным” только тогда, когда оно до конца понято. Конечно, где-то можно и нужно верить “на слово”, но это абсолютно другой уровень убедительности, который затрагивает лишь сферу “правильных ответов”. Меня же она просто не интересует как таковая. Грубо говоря, если я что-то разучу без понимания, но при этом смогу на большее число вопросов отвечать “правильно”, то я не буду это считать каким-то ценным приобретением. Я же не тесты ЕГЭ сдаю.
    Упорство у меня только в том, что пока та “чаша весов”, на которой находятся доводы “против”, явно перевешивает. В такой ситуации было бы просто нечестно (с точки зрения “интеллектуальной”) взять и согласиться с мнением типа “секретаря партъячейки” :)

Re: факты и мнения
2010-01-03 01:17 pm (local)
Если бы из самих фактов формально никогда ничего не следовало и следовать не могло кроме них самих, то в историографии не существовало бы существенного и основополагающего различия между летописью и историческим повествованием. То что кто-либо, в своём вполне откровенном невежестве, исходящем из практически полного отсутствия личного интереса к истории и фактической ограниченности личных знаний по этому поводу в рамках школьной программы, пренебрегает подобными различиями, считая нечестным (с точки зрения “интеллектуальной”) взять и согласиться с мнением типа “секретаря партъячейки”, имеет характер равнозначный потугам каждой кухарки немедленно и непосредственно управлять государством, не удосужившись заблаговременно этому научиться.

“коммунистом можно стать только тогда…”
2010-01-03 04:16 pm (local)
Это не ко мне. Это годится разве что в качестве речи на комсомольском собрании корнхаскеров.

Re: “коммунистом можно стать только тогда…”
2010-01-03 04:21 pm (local)
Вас никто не приглашает становиться коммунистом. Выбор иной: либо заблаговременно изучайте матчасть перед метанием икры в какой-либо научной дисциплине, либо продолжайте представлять самоуверенного невежду.

“спрашивает мальчик: почему?” ©
2010-01-03 05:07 pm (local)
Вся “загвоздка” как раз в том, что я не считаю историю “научной дисциплиной” в подлинном смысле этого слова. По крайней мере, на том же уровне, на котором математика является наукой. История насквозь “идеологизирована”, и затрагивает непосредственно какие-то человеческие интересы. Вплоть до того, что разного рода легенды о “древностях” служат основой для туристического бизнеса и прочего.
    Вы считаете, что я априорно должен уважать историю как “человеческое предприятие”, но моё отношение к ней лишь немногим лучше отношения к “научному коммунизму”. Ведь тут примерно то же самое происходит: человек читает учебник, и у него возникают вопросы. Он идёт к “старшим”, а ему в ответ: “материя первична, сознание вторично”; “читайте Маркса и Энгельса”.
    Как Вы считаете, должен ли старшеклассник или первокурсник безоговорочно верить в то, что написано у “классиков”, если у него по поводу первых же страниц возникают вопросы, на которые ответов не даётся? Или и тут надо сначала всё “проштудировать”, и только потом обрести “почётное право” о чём-то рассуждать? Вот по математике, например, ответы бы обязательно дали. Лично мне их давали всегда, и простых разъяснений хватало. До такого чтобы сказать “прочитай всего Ньютона, всего Эйлера, всего Гаусса, щенок, а потом спрашивай”, дело, к счастью, не доходило.
    Упрёки в невежестве ведь обидно слышать только от людей, признаваемых авторитетными, а если это “препод” по “научному коммунизму”, то в такой области не зазорно чувствовать себя “невеждой” :)
    Что касается чистой “фактологии”, которая уже не есть “мраксизЬм”, то уверяю Вас, что я знаю по вопросу о Магеллане всё-таки намного больше, чем “среднестатистический школьник”. При этом, разумеется, я знаю далеко не всё, и именно желанием узнать больше, вызвано моё участие в этой дискуссии. А если Ваши личные познания в области фактов превышают мои, то я Вас охотно послушаю.
    К так называемому “невежеству” вообще не следует относиться как к чему-то “фатальному”, так как человек вчера чего-то не знал, а завтра узнал. Использовать же это как “ярлык” для какого-то “воздействия” совершенно бесполезно, потому что я окончил советскую школу, а потом советский вуз, и против всех “советских” приёмов полемики, которые я знаю наизусть, у меня выработан стойкий иммунитет.

Re: “спрашивает мальчик: почему?” ©
2010-01-03 05:55 pm (local)
То, что Вы не считаете историю “научной дисциплиной” в подлинном смысле этого слова, было заранее вполне очевидно. Непонятно лишь то, почему Вы считаете правомерным, снизойдя со своего пьедестала и вступив в трясину “идеологизированного пиздежа”, рассчитывать на серьёзное прочтение Вашей собственной “исторической” продукции.

без претензий
2010-01-03 07:07 pm (local)
У меня нет никакой собственной исторической продукции! И, конечно, я совершенно ни на что в этом плане не рассчитывал и не могу рассчитывать. Но обсуждать-то хотя бы можно? Или на это имеют право только те, кто свято уверен в подлинности всех без исключения исторических сведений всего-навсего потому, что история считается “наукой”?
    Выше я только что оставил один комментарий, где процитировал изданную в 1890 году книгу о Магеллане. Книга написана профессиональным историком, и там говорится об источниках, на основании которых мы что-то на сегодня знаем о Магеллане. Я надеюсь, что цитировать-то мне хотя бы можно? А больше я ведь ни на что и не претендую.

Re: без претензий
2010-01-03 10:40 pm (local)
Не надо скромничать. Вы явно претендуете на серьёзные сомнения в том, что изложенное в учебниках кругосветное путешествие Магеллана когда-либо имело место. В буквальном смысле, это претензия на непритворное “выяснение общей картины событий”, в противоположность полуграмотному стёбу, с которым у сведующих читателей ассоциируется продукция Галковского и его последователей. По мощам и елей.
larvatus: (Default)
     “Molte son le volte che li muscoli componitori de’ labbri della bocca movano li muscoli laterali a sè congiunti, e altrettante son le volte che essi muscoli laterali movano li labbri d’essa bocca, ritornandola donde da sè ritornare non po, perchè l’uffizio del muscolo è di tirare e non di spingere, eccetto li membri genitali e la lingua.”
—Leonardo da Vinci, De vocie, in Edmondo Solmi, “Il trattato di Leonardo da Vinci sul linguaggio «De vocie»”, 1906
“There are many occasions when the muscles that form the lips of the mouth move the lateral muscles that are joined to them, and there are an equal number of occasions when these lateral muscles move the lips of this mouth, replacing it where it cannot return of itself, because the function of muscle is to pull and not to push except in the case of the genitals and the tongue.”
The Notebooks of Leonardo da Vinci, translated by Edward MacCurdy, 1939
     “I tell you that one?…I tell you about the Polack who thinks Peter Pan’s a wash basin in a cathouse?…The difference between erotic and kinky? Erotic you use a feather, kinky you use the whole chicken?”
—Elmore Leonard, Stick, 1983
     I write about what people do to each other. It isn’t pretty.
—Derek Raymond, The Hidden Files, 1992
     HANNAH: Sex and literature. Literature and sex. Your conversation, left to itself, doesn’t have many places to go. Like two marbles rolling around a pudding basin. One of them is always sex.
BERNARD: Ah well, yes. Men all over.
HANNAH: No doubt. Einstein—relativity and sex. Chippendale—sex and furniture. Galileo—‘Did the earth move?’ What the hell is it with you people?
—Tom Stoppard, Arcadia, 1993

At the outset of an eponymous 1832 novel, Honoré de Balzac caused Louis Lambert, his precocious Swedenborgian hero, to air out his doctrines of meaning:
—Souvent, me dit-il, en parlant de ses lectures, j’ai accompli de délicieux voyages, embarqué sur un mot dans les abîmes du passé, comme l’insecte qui flotte au gré d’un fleuve sur quelque brin d’herbe. Parti de la Grèce, j’arrivais à Rome et traversais l’étendue des âges modernes. Quel beau livre ne composerait-on pas en racontant la vie et les aventures d’un mot ? sans doute il a reçu diverses impressions des événements auxquels il a servi ; selon les lieux il a réveillé des idées différentes ; mais n’est-il pas plus grand encore à considérer sous le triple aspect de l’âme, du corps et du mouvement ? À le regarder, abstraction faite de ses fonctions, de ses effets et de ses actes, n’y a-t-il pas de quoi tomber dans un océan de réflexions ? La plupart des mots ne sont-ils pas teints de l’idée qu’ils représentent extérieurement ? à quel génie sont-ils dus ! S’il faut une grande intelligence pour créer un mot, quel âge a donc la parole humaine ? L’assemblage des lettres, leurs formes, la figure qu’elles donnent à un mot, dessinent exactement, suivant le caractère de chaque peuple, des êtres inconnus dont le souvenir est en nous. Qui nous expliquera philosophiquement la transition de la sensation à la pensée, de la pensée au verbe, du verbe à son expression hiéroglyphique, des hiéroglyphes à l’alphabet, de l’alphabet à l’éloquence écrite, dont la beauté réside dans une suite d’images classées par les rhéteurs, et qui sont comme les hiéroglyphes de la pensée ? L’antique peinture des idées humaines configurées par les formes zoologiques n’aurait-elle pas déterminé les premiers signes dont s’est servi l’Orient pour écrire ses langages ? Puis n’aurait-elle pas traditionnellement laissé quelques vestiges dans nos langues modernes, qui toutes se sont partagé les débris du verbe primitif des nations, verbe majestueux et solennel, dont la majesté, dont la solennité décroissent à mesure que vieillissent les sociétés ; dont les retentissements si sonores dans la Bible hébraïque, si beaux encore dans la Grèce, s’affaiblissent à travers les progrès de nos civilisations successives ? Est-ce à cet ancien Esprit que nous devons les mystères enfouis dans toute parole humaine ? N’existe-t-il pas dans le mot VRAI une sorte de rectitude fantastique ? ne se trouve-t-il pas dans le son bref qu’il exige une vague image de la chaste nudité, de la simplicité du vrai en toute chose ? Cette syllabe respire je ne sais quelle fraîcheur. J’ai pris pour exemple la formule d’une idée abstraite, ne voulant pas expliquer le problème par un mot qui le rendît trop facile à comprendre, comme celui de VOL, où tout parle aux sens. N’en est-il pas ainsi de chaque verbe ? tous sont empreints d’un vivant pouvoir qu’ils tiennent de l’âme, et qu’ils lui restituent par les mystères d’une action et d’une réaction merveilleuse entre la parole et la pensée. Ne dirait-on pas d’un amant qui puise sur les lèvres de sa maîtresse autant d’amour qu’il en communique ? Par leur seule physionomie, les mots raniment dans notre cerveau les créatures auxquelles ils servent de vêtement. Semblables à tous les êtres, ils n’ont qu’une place où leurs propriétés puissent pleinement agir et se développer. Mais ce sujet comporte peut-être une science tout entière ! Et il haussait les épaules comme pour me dire : Nous sommes et trop grands et trop petits ! “Often,” he has said to me when speaking of his readings, “often have I made the most delightful voyages, carried along by a word down the abysses of the past, like an insect floating on a blade of grass consigned to the flow of a river. Starting from Greece, I would get to Rome, and traverse the extent of modern ages. What a fine book might be written of the life and adventures of a word! Doubtless it has received various stamps from the events that it has served; it has revealed different ideas in different places; but is it not still grander to consider it under the triple aspects of soul, body, and motion? To regard it in the abstract, apart from its functions, its effects, and its actions, is it not a matter of falling into an ocean of reflections? Are not most words colored by the idea they represent externally? To whose genius are they due? If it takes great intelligence to create a word, how old does it make human speech? The combination of letters, their shapes, and the look they give to the word, are the exact reflection, in accordance with the character of each nation, of the unknown beings whose memory survives in us. Who would philosophically explain to us the transition from the sensation to a thought, from the thought to a word, from the word to its hieroglyphic expression, from the hieroglyphics to an alphabet, from the alphabet to written eloquence, whose beauty resides in a series of images classified by rhetoricians, and forming, as it were, the hieroglyphics of thought? Was it not the ancient mode of representing human ideas as embodied in the forms of animals that determined the shapes of the first signs that the Orient used for writing down its language? Then has it not left its traditional traces within our modern languages, which have all inherited some remnant of the primitive speech of nations, a majestic and solemn tongue whose majesty and solemnity decrease as communities grow old; whose sonorous tones ring in the Hebrew Bible, and still are noble in Greece, but grow weaker under the progress of our successive civilizations? Is it to this time-honored spirit that we owe the mysteries lying buried in every human word? Is there not a certain fantastic rectitude in the word TRUE? Does not the compact brevity of its sound contain a vague image of chaste nudity, of the simplicity of truth in all things? The syllable exudes an ineffable freshness. I chose the formula of an abstract idea on purpose, not wishing to pose the problem with a word that should make it too easy to the apprehension, as the word FLIGHT for instance, which is a direct appeal to the senses. But is it not so with every word? They are all stamped with a living power that comes from the soul, and which they restore thereto through the mysterious and wonderful action and reaction between thought and speech. Might we not speak of it as a lover who draws from the lips of his mistress as much love as he gives? Thus, by their mere physiognomy, words call to life in our brain the beings whom they serve to clothe. In the way of all beings, they have but one place where their properties can fully act and develop. But perhaps the subject comprises a science to itself!” And he would shrug his shoulders, as if to say, “But we are too high and too low!”

Thus Balzac extends etymological naturalism of Cratylus into the realm of Romantic aesthetics. In keeping with his observations, etymological creation continues in our days. Accordingly, in a muchly discussed article published by The New York Times on 5 November 2006, James Gleick testified:
Much of the new vocabulary appears online long before it will make it into books. Take geek. It was not till 2003 that O.E.D.3 caught up with the main modern sense: “a person who is extremely devoted to and knowledgeable about computers or related technology.” Internet chitchat provides the earliest known reference, a posting to a Usenet newsgroup, net.jokes, on Feb. 20, 1984.
In a Usenet message dated 10 January 2004, OED lexicographer Jesse Sheidlower confirmed the policy of “accep[ting] Usenet quotes as archived on (formerly) DejaNews or (now) Google Groups, in certain circumstances.” Hence a specimen of OED draft entry dated March 2003, which reflects such acceptance in language unfit to print in our newspaper of record: Beware of Rodents! )
larvatus: (Default)

Les feuilles mortes
paroles : Jacques Prévert ; musique : Joseph Kosma

Oh! je voudrais tant que tu te souviennes
des jours heureux où nous étions amis
En ce temps-là la vie était plus belle
et le soleil plus brûlant qu’aujourd’hui
Les feuilles mortes se ramassent à la pelle…
Tu vois je n’ai pas oublié
Les feuilles mortes se ramassent à la pelle
les souvenirs et les regrets aussi
et le vent du nord les emporte
dans la nuit froide de l’oubli
Tu vois je n’ai pas oublié
la chanson que tu me chantais

C’est une chanson qui nous ressemble
Toi tu m’aimais
et je t’aimais
Et nous vivions tous deux ensemble
toi qui m’aimais
et que j’aimais
Mais la vie sépare ceux qui s’aiment
tout doucement
sans faire de bruit
et la mer efface sur le sable
les pas des amants désunis
Les feuilles mortes se ramassent à la pelle
les souvenirs et les regrets aussi
Mais mon amour silencieux et fidèle
sourit toujours et remercie la vie
Je t’aimais tant tu étais si jolie
Comment veux-tu que je t’oublie
En ce temps-là la vie était plus belle
et le soleil plus brûlant qu’aujourd’hui
Tu étais ma plus douce amie…
Mais je n’ai que faire des regrets
Et la chanson que tu chantais
toujours toujours je l’entendrai

C’est une chanson qui nous ressemble
Toi tu m’aimais
et je t’aimais
Et nous vivions tous deux ensemble
toi qui m’aimais
et que j’aimais
Mais la vie sépare ceux qui s’aiment
tout doucement
sans faire de bruit
et la mer efface sur le sable
les pas des amants désunis.

—Jacques Prévert, Œuvres complètes, tome II, Gallimard, 1996, pp. 785-786

La chanson de Prévert
paroles et musique : Serge Gainsbourg

Oh je voudrais tant que tu te souviennes
Cette chanson était la tienne
C’était ta préférée
Je crois
Qu’elle est de Prévert et

Avec d’autres bien sûr je m’abandonne
Mais leur chanson est monotone
Et peu à peu je m’in-
À cela il n’est rien
À faire

Peut on jamais savoir par où commence
Et quand finit l’indifférence
Passe l’automne vienne
Et que la chanson de

S’efface de mon souvenir
Et ce jour-là
Mes amours mortes
En auront fini de mourir

—Serge Gainsbourg, Mon propre rôle I, Denoël, 1987, 1991, pp. 56-57

Gréco avait chanté « Les feuilles mortes » ; Gainsbourg compose « La chanson de Prévert ». Il a l’intention de frapper un grand coup, mais se fait tout petit quand il s’agit d’aller demander à Jacques Prévert l’autorisation d’utiliser son nom.
    GAINSBOURG : « Il m’avait reçu chez lui. À dix heures du matin, il attaquait au champagne. Il m’a dit : “Mais c’est très bien mon p’tit gars !” et timidement je lui ai tendu un papier qu’il m’a signé. »
—Gilles Verlant, Gainsbourg, Editions Albin Michel, 1992, p. 55

Jacques Prévert est un con
Jacques Prévert est quelqu’un dont on apprend des poèmes à l’ecole. Il en ressort qu’il aimait les fleurs, les oiseaux, les quartiers du vieux Paris, etc. L’amour lui paraissait s’épanouir dans une ambiance de liberté ; plus généralement, il était plutôt pour la liberté. Il portait une casquette et fumait des Gauloises ; on le confond parfois avec Jean Gabin ; d’ailleurs c’est lui qui a écrit le scénario de Quai des brumes, des Portes de la nuit, etc. Il a aussi écrit le scénario des Enfants du paradis, considéré comme son chef d’œuvre. Tout cela fait beaucoup de bonnes raisons pour détester Jacques Prévert ; surtout si on lit les scénarios jamais tournes qu’Antonin Artaud écrivait à la même époque. Il est affligeant de constater que ce répugnant réalisme poétique, dont Prévert fut l’artisan principal, continue à faire des ravages, et qu’on pense faire un compliment à Leos Carax en l’y rattachant (de la même manière Rohmer serait sans doute un nouveau Guitry, etc.) Le cinéma français ne s’est en fait jamais relève de l’avènement du parlant ; il finira par en crever, et ce n’est pas plus mal.
    Après-guerre, à peu près à la même époque que Jean-Paul Sartre, Jacques Prévert a eu un succès énorme ; on est malgré soi frappé par l’optimisme de cette génération. Aujourd’hui, le penseur le plus influent, ce serait plutôt Cioran. À l’époque on écoutait Vian, BrassensAmoureux qui se bécotent sur les bancs publics, baby-boom, construction massive de HLM pour loger tout ce monde-là. Beaucoup d’optimisme, de foi en l’avenir, et un peu de connerie. À l’évidence, nous sommes devenus beaucoup plus intelligents.
    Avec les intellectuels, Prévert a eu moins de chance. Ses poèmes regorgent pourtant de ces jeux de mots stupides qui plaisent tellement chez Bobby Lapointe ; mais il est vrai que la chanson est comme on dit un genre mineur, et que l’intellectuel, lui aussi, doit se détendre. Quand on aborde le texte écrit, son vrai gagne-pain, il devient impitoyable. Et le « travail du texte », chez Prévert, reste embryonnaire : il écrit avec limpidité et un vrai naturel, parfois même avec émotion ; il ne s’intéresse ni à l’écriture, ni à l’impossibilité d’écrire ; sa grande source d’inspiration, ce serait plutôt la vie. Il a donc, pour l’essentiel, échappe aux thèses de troisième cycle. Aujourd’hui cependant il rentre à la Pléiade, ce qui constitue une seconde mort. Son œuvre est la, complète et figée. C’est une excellente occasion de s’interroger: pourquoi la poésie de Jacques Prévert est-elle si médiocre, à tel point qu’on éprouve parfois une sorte de honte à la lire? L’explication classique (parce que son écriture « manque de rigueur ») est tout à fait fausse ; à travers ses jeux de mots, son rythme léger et limpide, Prévert exprime en réalité parfaitement sa conception du monde. La forme est cohérente avec le fond, ce qui est bien le maximum qu’on puisse exiger d’une forme. D’ailleurs quand un poète s’immerge à ce point dans la vie, dans la vie réelle de son époque, ce serait lui faire injure que de le juger suivant des critères purement stylistiques. Si Prévert écrit, c’est qu’il a quelque chose à dire ; c’est tout à son honneur. Malheureusement, ce qu’il a à dire est d’une stupidité sans bornes ; on en a parfois la nausée. Il y a de jolies filles nues, des bourgeois qui saignent comme des cochons quand on les égorge. Les enfants sont d’une immoralité sympathique, les voyous sont séduisants et virils, les jolies filles nues donnent leur corps aux voyous ; les bourgeois sont vieux, obèses, impuissants, décores de légion d’honneur et leurs femmes sont frigides ; les curés sont de répugnantes vieilles chenilles qui ont inventé le péché pour nous empêcher de vivre. On connaît tout cela ; on peut préférer Baudelaire. Ou même Karl Marx, qui, au moins, ne se trompe pas de cible lorsqu’il écrit que « le triomphe de la bourgeoisie a noyé les frissons sacrés de l’extase religieuse, d l’enthousiasme chevaleresque et de la sentimentalité quatre sous dans les eaux glacées du calcul égoïste ». (La lutte des classes en France. [Mais non, il s’agit plutôt du Manifeste du parti communiste. —MZ]) L’intelligence n’aide en rien à écrire de bons poèmes ; elle peut cependant éviter d’en écrire de mauvais. Si Jacques Prévert est un mauvais poète c’est avant tout parce que sa vision du monde est plate, superficielle et fausse. Elle était déjà fausse de son temps ; aujourd’hui sa nullité apparaît avec éclat, à tel point que l’œuvre entière semble le développement d’un gigantesque cliché. Sur le plan philosophique et politique, Jacques Prévert est avant tout un libertaire ; c’est-à-dire, fondamentalement, un imbécile.
    Les « eaux glacées du calcul égoïste », nous y barbotons maintenant depuis notre plus tendre enfance. Or peut s’en accommoder, essayer d’y survivre ; on peut aussi se laisser couler. Mais ce qu’il est impossible d’imaginer, c’est que la libération des puissances du désir soit à elle seule susceptible d’amener un réchauffement. L’anecdote veut que ce soit Robespierre qui ait insisté pour ajouter le mot « fraternité » à la devise de la République ; nous sommes aujourd’hui en mesure d’apprécier pleinement cette anecdote. Prévert se voyait certainement comme un partisan de la fraternité ; mais Robespierre n’était pas, loin de là, un adversaire de la vertu.
Michel Houellebecq, “Jacques Prévert est un con” in Interventions, Flammarion, 1998, pp. 9-14
Cet article est paru dans le numéro 22 (juillet 1992) des Lettres françaises.
larvatus: (Default)
“You ask, what is our aim? I can answer in one word: It is victory, victory at all costs, victory in spite of all terror, victory, however long and hard the road may be; for without victory there is no survival.”
—Sir Winston Leonard Spencer Churchill, 13 May 1940

“This isn’t a football game, so I’m not interested in victory; I’m interested in resolving the problem.”
—Barack Hussein Obama, 25 September 2009
larvatus: (Default)

SENATOR TOM COBURN: Thank you. Let me follow up with one other question. As a citizen of this country, do you believe innately in my ability to have self-defense of myself—personal self-defense? Do I have a right to personal self- defense?
JUDGE SONIA SOTOMAYOR: I’m trying to think if I remember a case where the Supreme Court has addressed that particular question. Is there a constitutional right to self-defense? And I can’t think of one. I could be wrong, but I can’t think of one. Read more... )

For all her waffling about eminence, Judge Sotomayor was ill advised to withhold her concession of a constitutional right to self-defense. If the doctrine of substantive due process, as used by the Supreme Court to protect a wide range of unenumerated rights over a long period of time, supports the right to abortion and the right to privacy doctrines, it must with far greater reason support a right to self defense. The Supreme Court that protects “the right to define one’s own concept of existence, of meaning, of the universe, and of the mystery of human life” in Planned Parenthood of Southeastern Pa. v. Casey, 505 U.S. 833, 851 (1992), cannot shie away from protecting the far more basic right to preserve one’s existence from wrongful physical threats. Read more... ) In the light of reason, Judge Sotomayor’s recognition of abortion rights as settled precedent and endorsement of a constitutional right to privacy should cause and compel her to recognize and endorse a constitutional right to self-defense. As a practical matter, her shoo-in as a Supreme Court Justice will vouchsafe a permanent preemption of impartial reason by the richness of her experiences.
larvatus: (Default)
“I really do think it is overwhelmingly an American phenomenom,” said Hershkowitz. “People just don’t understand that softness equals ecological destruction.
larvatus: (Default)
After eight years of his third marriage, Muzzammil Hassan beheaded his latest wife Aasiya Hassan. His abridgment followed her filing for divorce that cited previous incidents of domestic violence. Both of Ms Hassan’s predecessors in Mr Hassan’s uxorial affections are on record with similar complaints. Coincidentally, Mr Hassan is the founder of Bridges TV, an award-winning television station chartered to counteract negative stereotypes of Muslims in America.

Liberal Western responses account for this act as “an anomaly, not in any way reflective of a rich, beautiful culture and a religion whose majority seek peace”. A Muslim community leader disclaims the act: “This is not an honor killing, no way.” He adds: “It has nothing to do with his faith.” After denouncing “that most basic foundation of prejudice: The insistence that one member of a group represent the entire group”, an active feminist and LGBTQI advocate blames “undeserved male privilege and the resulting second-class personhood of women”.

Indeed, the road to conclusions contradicting the title of Islam as “the religion of peace” is paved with unwarranted generalizations. On the politically correct and empirically witnessed view, the appeal of Islamic submission extends primarily to men, tribes, and nations in dire need of forcible pacification. Their violent outbreaks attest to this need without impugning their gender or confession.
larvatus: (Default)
Собственно, сторонников Израиля в России можно разделить на несколько категорий:
1. Евреи
2. Нееврейские родственники и друзья евреев, сочувствующие им
3. Юдофилы
4. Исламофобы
5. Националисты-антисемиты (те из них, которые желают запереть евреев в своеобразном израильском гетто, выдавив их из Европы)
У остальных россиян сочувствовать Израилю или поддерживать действия АОИ нет никаких причин. Даже наоборот, есть причины поддержать арабских противников Израиля. Ведь “враг моего врага— мой друг”.
In fact, the supporters of Israel in Russia can be divided into several categories:
1. Jews
2. Jewish relatives and friends of Jews, sympathetic to them
3. Judaeophiles
4. Islamophobes
5. Nationalist anti-Semites (those who want to lock up the Jews in the sui generis Israeli ghetto, having expelled them from Europe)
The remainder of Russians have no reason for sympathizing with Israel or supporting the IDF actions. On the contrary, they have good reasons for supporting the Arab enemies of Israel. After all, “the enemy of my enemy is my friend.”
Не раскрыта тема номер 6, россиян-любителей вашингтонского обкома. You have failed to account for category Number 6, the Russian caucus of Washington’s party line supporters.
Совершенно верно.
Есть еще одна категория—российские западники, воспринимающие Израиль просто как форпост Запада на Ближнем Востоке.
There is another category— Russian Westernizers who perceive Israel as a western outpost in the Middle East
«Всё действительное разумно, всё разумное действительно.» Раз они нам внедряют своих продажных совков осколков империи, мы им должны внедрять наших шпионов и лазутчиков российских западников. “The real is rational and the rational real.” If they are infiltrating us with sell-out Homo Sovieticus specimens imperial rudiments, we must infiltrate them with our spies and operatives Russian Westernizers.
“Мы” и “они”— это в Вашей системе координат кто? Who are “us” and “them” in your coordinate system?
У меня синий паспорт. А у Вас? I have a blue passport. What about you?
Для меня паспорт—средство передвижения. For me, a passport is a means of transportation.
Вы не ответили на мой вопрос. You have not answered my question.
Вы тоже:
А цвет паспорта— синий.
Nor have you:
As for the color of my passport, it is blue.
Здесь полагаются памятка и анекдот. Вот Вам памятка:
I hereby declare, on oath, that I absolutely and entirely renounce and abjure all allegiance and fidelity to any foreign prince, potentate, state or sovereignty, of whom or which I have heretofore been a subject or citizen; that I will support and defend the Constitution and laws of the United States of America against all enemies, foreign and domestic; that I will bear true faith and allegiance to the same; that I will bear arms on behalf of the United States when required by the law; that I will perform noncombatant service in the armed forces of the United States when required by the law; that I will perform work of national importance under civilian direction when required by the law; and that I take this obligation freely without any mental reservation or purpose of evasion; so help me God.
—U.S. Naturalization Oath
Так что насчёт “нас” и “их”, у меня с Вами общая система координат. А вот и анекдот:
Для разрядки, так сказать, напряга, пожалуйста, анекдотик. Вернее, не анекдотик, а быль. Но быль до того невероятную, что она, паскудина, сама себя осознает вдруг легендарной и берет кликуху Анекдот, чтобы таким хитромудрым способом продлить на какое-то время свою жизнь. Да и само время, гражданин Гуров, само наше анекдотическое времечко недаром окрестили не столько вожди, сколько их плюгавые шестерки из поэтов и композиторов, временем легендарным.
    Короче говоря, приводят к Будённому перебежчика. Белого. Так, мол, и так, Семён Михайлович, постиг я в мгновение ока происходящее, дошла до меня безысходность белого движения. Чуять начинаю за три версты красоту ваших кавалерийских идей, возьмите к себе воевать. Хорошо. Переодели, переобули, дали красавца-гнедого. Повоевал немного белый, но вдруг показалось ему, что снова постиг он в мгновенье ока происходящее и слинял к Деникину. Мужественно явился и говорит Самому: так, мол, и так, ошибся я. Будённый — полное говно, вокруг него мерзкий плебс, большей вони и совершенней лжи, чем советская власть, вообразить себе невозможно, и лучше уж, ваше превосходительство, смерть в наших безысходных рядах, чем торжество в смрадном каре обманутых маньяками плебеев. Простите великодушно. Время у нас смутное, возможен, согласитесь, поиск душой верного пути. Деникин не стал дискутировать на эту тему. Он отдал дважды перебежчика обратно Будённому. Белый стал втолковывать этой тупой усатой мандавше, что он не подлец, а человек ищущий, и наконец, в последней попытке спасти шкуру, брякнул что-то насчет раздвоения личности. Будённый вынимает саблю, пробует отточку клинка на коготище и врезает красно-белому по темечку. До самой жопы его расколол, а дальше тот сам рассыпался. “Мы—большевики,—говорит Будённый,—проблему раздвоения личности решаем по-своему: сабелькой!”
—Юз Алешковский, «Рука (Повествование палача)»
Это к вопросу о паспорте, как о “средстве передвижения”.
Here we can use a reminder and an anecdote. Herewith your reminder:
I hereby declare, on oath, that I absolutely and entirely renounce and abjure all allegiance and fidelity to any foreign prince, potentate, state or sovereignty, of whom or which I have heretofore been a subject or citizen; that I will support and defend the Constitution and laws of the United States of America against all enemies, foreign and domestic; that I will bear true faith and allegiance to the same; that I will bear arms on behalf of the United States when required by the law; that I will perform noncombatant service in the armed forces of the United States when required by the law; that I will perform work of national importance under civilian direction when required by the law; and that I take this obligation freely without any mental reservation or purpose of evasion; so help me God.
—U.S. Naturalization Oath
So in regard to “us” and “them”, you and I share the same coordinate system. And now, the anecdote:
To begin our détente, so to speak, here is an anecdote. Or rather, not an anecdote, but a true story. But a true story so incredible that its lousy self suddenly becomes aware of its mythical nature and assumes the moniker of an Anecdote so as to prolong its life for a while by such mystical means. And our present itself, citizen Gurov, our pathetic times are not for nothing dubbed legendary, not so much by our leaders, but by their slavish rhymsters and tunesmiths.
    Anyway, a turncoat is brought to Budyonny. A White. Blah blah blah, Semyon Mikhailovich, the hopelessness of the White movement, it all came to me in the blink of an eye. I can smell from three miles away the beauty of your cavalry ideals, so let me fight on your side. Very well. They give him a new uniform, new boots, a beautiful bay stallion. So the White fights for a little white, but suddenly the meaning of it all seems once again to come to him in the blink of an eye, and he bolts back to Denikin. He bravely presents himself to the Man himsef: Blah blah blah, my bad. I was mistaken. Budyonny is a lousy shit, surrounded by vile plebs, there is no fouler stench and uglier lie imaginable than the Soviet regime, and Sir, I would much rather perish in our doomed formations than triumph among the rancid ranks of plebeians swindled by maniacs. I beg your magnanimous forgiveness. Our times are troubled, you can understand a soul searching for the right path. Denikin did not debate this matter. He handed over the serial turncoat back to Budyonny. The White tried to explain to this moronic mustachioed louse that he was no villain, but a soul on a quest, and finally, in a desperate attempt to save his hide, blurted out something about a split personality. Budyonny draws his sabre, tests its edge against his claw, and cracks the Red-and-White right on top of his skull, splitting him all the way down to his ass, from whence he scatters on his own. “We, the Bolsheviks,” says Budyonny, “solve the problem of a split personality in our own way—with a sabre!”
—Yuz Aleshkovsky, The Hand or, the Confession of an Executioner
This is in regard to taking your passport as “a means of transportation.”
Только дегенерат может всерьез воспринимать подобные клятвы. Only a degenerate can take such an oath seriously.

Вам с этим заявлением—к Будённому. Я здесь ни при чём. Please take your pleading to Budyonny. I have nothing to do with it.

Счастливо! Good luck!

Как так? Ведь до синего у вас верно был красный? How so? Didn’t you have a red passport before a blue one?

Сначала у меня был красный паспорт. Потом я продал свою библиотеку, чтоб от него откупиться. Заодно и побывал в тюрьме, чтобы не жалеть о сделке. Наконец я дал клятву, чтобы был синий паспорт. Вот и вся история. First I had a red passport. Then I sold my library to pay for ridding myself of it. For good measure I went to jail to forestall any regrets regarding this deal. Finally, I swore an oath to get a blue passport. That’s the end of the story.
larvatus: (Default)
Michael Lewis dishes out definitive business advice:
Danny Moses, who became [Steve] Eisman’s head trader [at FrontPoint Partners], was another who shared his perspective. Raised in Georgia, Moses, the son of a finance professor, was a bit less fatalistic than [Vincent] Daniel or Eisman, but he nevertheless shared a general sense that bad things can and do happen. When a Wall Street firm helped him get into a trade that seemed perfect in every way, he said to the salesman, “I appreciate this, but I just want to know one thing: How are you going to screw me?”
    Heh heh heh, c’mon. We’d never do that, the trader started to say, but Moses was politely insistent: We both know that unadulterated good things like this trade don’t just happen between little hedge funds and big Wall Street firms. I’ll do it, but only after you explain to me how you are going to screw me. And the salesman explained how he was going to screw him. And Moses did the trade.
Hence the difference between business and pleasure. Thus spake Rod Stewart, thrice married, twice divorced, sire to seven children from five different women: “Instead of getting married again, I’m going to find a woman I don’t like and just give her a house.” No cause for inquiry there.
larvatus: (Default)
Mark Falcoff anticipates U.S. blacks repudiating the validity of elections in the event of Obama’s defeat and questioning the motives of any opposition to any of his programs in the event of his victory, even as the whites vote for him in order to prove that they are not “rednecks” or “low class”, but enlightened and progressive snobs. Meanwhile, Niall Ferguson speculates about the relationship between China and America deteriorating as a result of the 10-fold contraction in U.S. bank balance sheets due to be precipitated by their highly leveraged nature responding to the credit crunch. Two thought-provoking articles from a spunky British orphan vying for adoption by the civil union of The New Republic with The Weekly Standard.

March 2014

23 4 5 6 78
9 1011 12 13 14 15
16 171819202122


RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 19th, 2017 11:33 am
Powered by Dreamwidth Studios