larvatus: (rock)
A debate about Kant ended with a shooting in Rostov

Rostov-on-Don, September 16:
    Police detained a resident of Rostov, who in the course of arguing about the works of the German philosopher Immanuel Kant and their merits, shot his interlocutor in the head with a traumatic weapon, reported the Office of the Ministry of Internal Affairs of Rostov-on-Don on Monday.
    According to the police, the suspect entered a kiosk to shop, striking a conversation with the victim.
    “They began to argue about the works of Immanuel Kant and their merits. A tempestuous debate turned into hand-to-hand combat, whereupon the instigator of the fight drew a traumatic handgun from his pocket and fired several shots at his opponent, then fled the scene,” — reported the statement.
    The police seized a traumatic gun “Wasp” from the detainee. The victim is currently hospitalized, his life is not in danger.
— Dimitri Buyanin, RIA News, 16 September 2013
larvatus: (rock)
Kremlin papers reveal Lenin the head banger

Lenin, one the most powerful leaders of the last century, was a problem child who slammed his head on the ground to demand attention, claims a new biography.
    Details of Lenin’s troubled early life were discovered in the handwritten memoirs of his elder sister Anna, which had been censored after his death and stored in sealed vaults under the Kremlin.
    The disclosures will further unravel the official account promoted by the communist government, which portrayed him as a saintly purist, far removed from the weaknesses and foibles of ordinary men.
    The memoirs reveal that the young Vladimir Ilyich Ulyanov, later known as Lenin, had short, weak legs and a large head that made him top heavy and caused him to fall over. He was unable to walk until he was three. When he fell over he would bang his head on the ground in frustration. “The wooden structure of the house made it into an echo chamber and the floors and walls resounded as the little fellow went on crashing his head on the carpet — or even the floorboards,” wrote Anna, who was six years older.
    Lenin’s parents were deeply concerned that he would end up mentally retarded. As well as his headbanging habit, Lenin had boisterous and destructive tendencies which upset his cultured family. “It was such obsessive behaviour that the family were very worried,” said Robert Service, author of the biography which will be published later this month.
    “He was very noisy and extremely disruptive as a child.”
    At three, he stamped all over his brother’s collection of theatre posters. His parents gave him a papier-mâché horse for his birthday but he twisted its legs off one by one. After Lenin’s death in 1924, anything that might have been perceived as even mildly critical was censored. As the Communist party developed the cult of Lenin, personal details vanished. His sister abandoned the drafts of her memoirs, which contained frank details of his personal life that she knew would not pass the censor. They remained locked in the Kremlin until discovered by Service after the fall of the communist state in 1991.
    “What has been brought out is how spoilt the little brat was by all the women around him,” said Dominic Lieven, professor of Russian history at the London School of Economics. “This family correspondence gives you an awful lot of little insights into the hatreds which boiled up inside him, as well as the strength of his personality.”
    Service has played an important role in uncovering the Kremlin’s secrets since he was granted access to its archives. Three years ago he revealed that Lenin kept his mistress in the Kremlin alongside his rejected wife.
— Tom Robbins, The Sunday Times (UK), 12 March 2000
larvatus: (rock)
Fat, especially chicken fat. Used in place of butter in kosher homes when a meat meal is served. The cracklings left after chicken fat is rendered are gribbenes or greevn. My mother made her own chicken fat and kept it in the refrigerator in a Skippy’s Peanut Butter jar.
    There’s a Romanian-Jewish restaurant on the old Lower East Side, Sammy the Waiter’s, that has one of those glass pitchers other restaurants use for cream or maple syrup, filled with schmaltz on every table. Marvin Hamlisch’s dad used to play accordion at this restaurant. It was during one of his breaks that Zero Mostel stood up and shouted at the top of his lungs, “This food killed more Jews than Hitler!”
    My theory is that although Jews in Eastern Europe were poor, we were fairly certain of two good meals a year; for the new year in the fall and for Passover in the spring. So we invented a cuisine we could taste for six months just to remember.
    Shmaltz and its Americanized adjective, shmaltzy (in Yiddish it would be shmaltzik), also refer to high-cholesterol styles of music and tear-jerking drama.
    —Joel Siegel, Lessons For Dylan: On Life, Love, the Movies, and Me, PublicAffairs, 2004, p. 239.
Zero Mostel’s restaurant review is corroborated by The New Yorker, Volume 50 (1974), p. 84.

European cultures are of three kinds: wine drinkers who cook their food in olive oil; beer drinkers who cook their food in butter; and vodka drinkers who don’t much care for cooking, or food. My lifelong project is to ascend from the last position, to the first.
larvatus: (rock)

Еврейский анекдот наоборот:
— Мойша, а ты знаешь, что Жора — пидорас?
— Что, он занял денег и не отдаёт?!
— Да нет, в хорошем смысле.

Une histoire juive à rebours :
— Moishe, tu savais que Gégé est un pédé ?
— Quoi, il a emprunté de l’argent et ne le rembourse pas ?
— Non, dans le bon sens.

The contrary of a Jewish joke:
— Moishe, you know that Gerry is a fag?
— What, he borrowed money and refuses to repay?
— No, in a good way.

Tenue de soirée vingt-sept ans après:

larvatus: (Default)
Среди нас оказался вчерашний школьник, мальчик с нефритом, на строжайшей диете. Вся еда ему не годилась, вся без исключения. Но кто это будет учитывать в бараке? Жри, что дают! Узнал об этом старик, отсидевший по тюрьмам семнадцать лет, принес назавтра пару плиточек шоколада. На свои купил, на запрятанные деньги.
    — Кто против них, — сказал, — тот мой друг. Где бы их ни давили, я рад.
    Это он притащил горстку конфет, пачку вафель, белый хлеб для школьника. В жестокий шмон умудрился пронести под стелькой ботинка еще одну плитку шоколада. От тепла шоколад расплавился, потек, пропах лишним запахом: пришлось его выкинуть.
    — Феликс Кандель, Зона отдыха, 1979
larvatus: (Default)
Человек стремится всю жизнь не быть посредственностью (חוצפה, если не ὕβρις), или хотя бы не осознавать себя оною (tragische Konflikt, не ἁμαρτία, а ἀμαθία). Кончает посредственным скандалистом—не в силу лени, и не за неимением таланта, а из-за провинциальной ограниченности.

В Париже или Берлине пожалуй вышел бы Доминик Стросс-Кан или Даниэль Кон-Бендит; в Лос Ангелесе или Нью Йорке—Майкл Милкен или Эл Франкен. В Питере знаменательно произошёл Виктор Леонидович Топоров.
larvatus: (MZ)
“Most people are unconscious up to 17, dreaming until 25, awake to 39, mad after 40, dead after 60.”
— Ian Fleming

“Woe, woe, woe (I think I am quoting Ezra Pound more or less) in a little while we shall all be dead. Therefore let us behave as though we were dead already.”
“It was like this, Mr Bond.” Zographos had a precise way of speaking with the thin tips of his lips while his half-hard half-soft Greek eyes measured the reaction of his words on the listener… “The Russians are chess players. They are mathematicians. Cold machines. But they are also mad. The mad ones forsake the chess and the mathematics and become gamblers. Now, Mr Bond.” Zographos laid a hand on Bond’s sleeve and quickly withdrew it because he knew Englishmen, just as he knew the characteristics of every race, every race with money, in the world. “There are two gamblers… the man who lays the odds and the man who accepts them. The bookmaker and the punter. The casino and, if you like” — Mr Zographos’s smile was sly with the “shared secret” and proud with the right word — “The suckers.”

Of all the visitors to the Deauville casino, perhaps the greatest gambling wizard was Nicolas Zographos, a Greek-born mathematical marvel who in the nineteen-twenties and thirties was the keystone of “the Syndicate,” an association of gamblers who worked together and financed their star joueurs. His background was as mysterious as that of the late Sir Basil Zaharoff. Zographos’ favorite game was not roulette, boule, vingt-et-un, or chemin de fer, but the big one, baccarat in its most rarefied form — banque à tout va (the sky’s the limit ) — played in the privacy of the “salle privée,” a special room with its own set of alert guards. Experts have called Zographos the greatest cardplayer who ever lived. “I decided to perfect myself at them,” he once told a Deauville visitor in the thirties, and he added that he had worked hard at his chosen career and amassed a number of fortunes. “Perhaps you do not realize it, but there is as big a difference between a good baccarat player and a poor one as there is between a scratch golfer and a man with an eighteen handicap,” he went on. “People think, because at baccarat or chemin de fer you have to play with the cards dealt to you, that there is little opportunity for skill, except, of course, when it is à volonté to draw. But I assure you they are wrong, and I should know.” In those days, he kept himself in perfect shape by playing not six-pack bezique but eight-pack bezique and remembering the whereabouts of every card in the eight packs.
    Zographos’ largest loss at a single session of baccarat was thirty-six million francs, at a time when that amounted to nearly a million and a half dollars. “The largest number of times I have ever won consecutively on both sides of the table is twelve, and on one side of the table nineteen,” he has said. “The banker, in drawing his second card after the player’s, has a tiny but definite advantage. But the main difference is that the players double up their bets when they are losing and hedge when they are winning. It is only human nature, but there you are. I will put it another way. The bank plays baccarat as though it were contract bridge, weighing up every chance mathematically. And let me tell you it needs the brain of a very good accountant to assess immediately the amount of money being staked on either side of the table and then to work out mentally whether it is worth drawing a third card. … There is no such thing as good luck or bad luck.” Another member of the Syndicate, a Greek shipowner named Athanasios Vagliano, was often the banker of baccarat games in which two and a half million dollars changed hands in one night.
—Phyllis & Fred Feldkamp,
The Good Life… or What’s Left of It: Being a Recounting of the Pleasures of the Senses that Contribute to the Enjoyment of Life in France,
Harper’s Magazine Press, 1972, p. 123
larvatus: (Default)
P.J. O’Rourke: Foreigners Around the World Read more... )

Racial Characteristics:
Resembling the Chinese in many respects but mercifully less numerous. Their idea of a good time is to torture people, preferably by inserting a glass rod in the penis, then doing the predictable thing. And this is only for captured business competitors. During time of war, they resort to more drastic measures entirely. They have no new ideas of their own or any native creativity, but they are able to copy everything we do quite nicely, considering the color of their skin. Their diet consists principally of fish, which they do not cook or even, in many cases, kill. It’s rumored that they know of sex acts peculiar unto themselves, and with any luck, so it will stay. The most frightening thing about the Japanese is that we’ve tried the atomic bomb on them twice and it doesn’t seem to have much effect.

Good Points:
Frequently commit suicide.

Proper Forms of Address:
Nip, Jap, dink, gook, yellow rat.

An Anecdote Illustrating Something of the Japanese Character:
There was once a half-Japanese, half-Polish businessman in Tokyo who attempted to export miniaturized dildos.
Read more... )
National Lampoon, May 1976

Allied prisoners often reported on individual cases of mistreatment they had personally witnessed: Kanburi No. 2 Coolie Hospital, where “coolies were kept standing for hours with weights tied to the penis” — apparently for sport; Kinsayoke Checking Station, where coolies undergoing rectal swab examination for dysentery were, “one after the other, kicked violently by the Japanese medical officers”; Niki Camp, where members of a Japanese hygiene unit, during routine examinations, delighted in inserting glass rods into the vaginas of Chinese women patients; Upper Concuita Camp, where “sick coolies were used for the practice of judo and thrown over the shoulders of Japanese.” At Concuita, too, fifty to sixty workers were killed with doses of morphia and potassium permanganate.
    “These instances could be multiplied,” Crawford said, “ad nauseam.”
    Repeatedly, the Allies protested the mistreatment of prisoners of war and others in the Thai-Burmese camps. As in a game of badminton, the Japanese foreign minister of the day swatted back the diplomatic shuttlecock, dismissing the accusations as lies. On July 24, 1943, for example, the defendant Mamoru Shigemitsu, through the Swiss ambassador in Japan, replied to one protest by observing that “competent authorities … inform me that the prisoners of the Thailand Camp are equitably treated; furthermore, those who are sick have received the best medical treatment in the prisoners-of-war hospital.” Shigemitsu’s “competent authorities” were officials of the War Ministry. But repeated Swiss requests to visit the camps as a neutral power were denied. “So far as the matter of visiting the camp is concerned,” Shigemitsu wrote, “authorization will not be given for the moment.” It never was.
— Arnold C. Brackman, The Other Nuremberg: The Untold Story of the Tokyo War Crimes Trials, William Morrow & Co., 1987, p. 258
larvatus: (Default)
At the end of Patrice Leconte’s sublime film Ridicule, the marquis de Bellegarde, the refined and humane physician played by Jean Rochefort, discovers the villainy that underlies the “bel esprit” committed to the art of brilliant repartee that determines and defines the pecking order at the royal court. Revolution sweeps away the French aristocracy, and Bellegarde finds himself exiled in England, a humble tutor to the overprivileged offspring of his indigenous counterpart. There, while walking along a seaside cliff with his native host, he becomes agitated as a gust of wind carries away his hat. “Mieux vaut perdre son chapeau que sa tête”, better to lose one’s hat than one’s head, phlegmatically points out the Englishman. Whereupon Bellegarde, recalling his long forgotten befuddlement by the notion he is about to invoke, has his epiphany: “Ah… L’humour!”

Which is to say that it would take another Revolution followed by a therapeutic exile to instill a sense of humor in Russian intelligentsia.

— Быть невесёлым, это как кому угодно, — сказал Бьюмонт: — но скучать, по моему мнению, неизвинительно, Скука в моде у наших братьев, англичан; но мы, американцы, не знаем ее. Нам некогда скучать: у нас слишком много дела. Я считаю, мне кажется (поправил он свой американизм), что и русский народ должен бы видеть себя в таком положении: по-моему, у него тоже слишком много дела на руках. Но действительно, я вижу в русских совершенно противное: они очень расположены хандрить. Сами англичане далеко не выдерживают сравнения с ними в этом. Английское общество, ославленное на всю Европу, и в том числе на всю Россию, скучнейшим в мире, настолько же разговорчивее, живее, веселее русского, насколько уступает в этом французскому. И ваши путешественники говорят вам о скуке английского общества? Я не понимаю, где ж у этих людей глаза на своё домашнее!
    — И русские правы, что хандрят, — сказала Катерина Васильевна: — какое ж у них дело? им нечего делать; они должны сидеть сложа руки. Укажите мне дело, и я, вероятно, не буду скучать.
— Николай Гаврилович Чернышевский, «Что делать?»

“One may be melancholy as he pleases,” said Beaumont; “but to be bored is in my opinion unpardonable. Boredom is a fashion among our brethren, the English, but we Americans know nothing about it. We have no time to be bored; we have too much to do. I think; I mean, it seems to me” (he corrected his Americanism) “that the Russian people ought to see themselves in the same situation: as I see it, they too have too much to do. But, in reality, I see exactly the opposite in the Russians; they are very much disposed to gloom. Even the English cannot equal them in this respect. Englishmen are known all over Europe, including Russia, to be the most boring people in the world, but they are as superior to the Russians in sociability, vivacity, and good cheer, as they are inferior to the French in these respects. And your travelers tell you how boring English society is. I don’t understand what they see when they look at themselves.”
    “And the Russians are right in being gloomy,” said Katerina Vasilyevna; “what chance do they have for activity? They have nothing to do! They have to sit with folded hands. Give me something to do, and in all likelihood I shall not be bored.”
— Nikolay Gavrilovich Chernyshevsky, What Is to Be Done?
larvatus: (Default)
26 октября 1983 г.
    Каждый день гуляем с Люсей от одной смердящей очистительной системы к другой. Никогда не думал, что их столько в нашей округе. Путь наш пролегает лесом по-над ручьем, мимо бесконечных свалок, оврагов, превращенных в помойки, неопрятных следов летних пикников. Господи, как засрали твой мир! Как загадили чистоту под деревьями! И горестно-смешно выглядел лесник, озабоченно помечавший сухостой для санитарной порубки.

    Говночист военного городка крикнул из своей говенной будки жене, возящейся у плиты в фанерной кухоньке:
    — Скоро обедать будем? Больно вкусно пахнет!
    — Да я и не начинала жарить, — отозвалась жена. Это ему так сладко говном пахнуло.
    Мне иногда кажется: люди согласны про себя, что достойны уничтожения.
27 октября 1983 г.
    Смотрел сцены из разных спектаклей, а также концертные номера полупризрачного еврейского театра. Мощное впечатление оставил худрук: жирноватый, большеголовый, волосатый иудей, который все умеет и все делает блестяще: играет на рояле, поет, пляшет, лицедействует, разговаривает, хотя последнее — с какой-то провинциальной спесью. Он сам москвич, и все актеры москвичи, а театр считается биробиджанским — очередной вольт наивной, бессмысленной, непонятно на кого рассчитанной хитрости. Изумительная музыка — мелодичная, изящно-печальная, какой-то нескончаемый нежный стон; поразительно пластичные танцы, а «Лошадка» — такой номер, равного которому нет в мире. Ко всему еще «лошадка» дивно одета женой Ильи Глазунова: поперечно-полосатое трико с меховыми вставочками подчеркивает гибкость молодого, упругого, ловкого тела артистки. А плюмаж на гордой головке, а чудный хвостик над круглой улыбающейся попкой! Я не видел более эротического зрелища, причем без тени похабства. Впечатление такое, будто побывал в сказочной стране. Неужели это можно увидеть у нас, в нашем тупом и мрачном городе? Какое дерьмо рядом с этими странствующими евреями театр Любимова — плохие актеры, надсадная, заимствованная режиссура, копеечное поддразнивание властей. А «лошадка» вообще над властью, она отрицает ее каждым взбрыком, вскидом полосатой попки, встрясом плюмажа.
    На днях случайно узнал, что толстый худрук был любовником жены теннисиста Лейуса, который задушил и расчленил неверную. Говорят, расправой над изменницей Лейус спасся от валютного дела, грозившего ему куда худшими неприятностями, ибо задушил он частное лицо, а долларовой спекуляцией обесчестил государство.
— Юрий Нагибин, Дневник
larvatus: (Default)

    Не удивительно, конечно, но никогда не лишнее получить подтверждение догадкам, что публика — дура.
    А мы зато стоим, все в белом.

    очень жаль, что нельзя продемонстроровать, как мой второй американский босс парировал вопросы, знает ли он то, что он очевидно не знал:
    Он слегка выдвигал подбородок, вздергивал брови, слегка вылупливал глаза и позволял им остекленеть:
    — Нет, а что!?
    Так и я:
    — Да, а что!?

    Однако, белое в крапинку.

    Попробуем иначе.
    Я вот представил себе, что некто стоит передо мной и разглагольствует о том, что всякому пожилому человеку, всё ещё усердно работающему на своего второго (или же третьего, четвёртого, пятого, и т.д.) американского босса, надо быть жидовской мордой без страха и упрёка, пидором, выкованным из чистой стали с головы до пят. Представил себе и свою словесную и телесную реакцию на подобную тираду, никак не зависящую от моего исконного и последовательного утверждения и соблюдения её содержательной составляющей. Поскольку в предполагаемый момент я по умолчанию причисляю себя к публике-дуре, в отличие от предполагаемой референтной группы докладчика, подразумеваемой латинскими местоимениями типа “nos alteros”, “vos alteros” и “illos alteros”.

    Дорогой мой. Я понимаю ваш пафос демократического централизма, и осмеливаюсь возражать только чтобы не осрамиться перед тенью полководца Суворова, который говорил “Смелость города берет”.
    Видите ли, говоря “публика дура”, я могу причислять себя к ней, или нет, - утверждение остается в силе. Мы же термодинамики с вами. В чем тогда состоит моя ошибка, сахиб?

    Сила Вашего первоначального утверждения, в отличие от значения его истинности, зависит от области его применимости. Дабы не выставить себя на чужое посмешище своим «odi profanum vulgus et arceo», требуется быть если не Квинтом Горацием, то по крайней мере Жорой Байроном или Осей Бродским. В Живом же Журнале подобных ораторов пока не наблюдается.

    Знание - сила.
    Знать бы в чем значение, пересилил бы любую область применимости.
    Думал я запираться и тушеваться — типа, я такая же дура, как и публика, мы с ней два сапога пара. И вообще я ее часть, даже не лучшая. Но вы уже потратили столько усилий, чтобы доказать мне, что я поставил себя над ней, одевшись в нарядное белье, что я вынужден соответствовать:
    Да, я не принадлежу к “публике”. Я из другого теста.
    Ну выставьте же меня на посмешище, чтобы другим неповадно было.
    Что же до бытия Квинтом ли Терцием ли, нет, я не Байрон, я другой, и что — уже и в туалет по большому не сходить?

    Ну и прекрасно, что Вы не принадлежите к “публике”, и что Вы из другого теста. Выставлять же я Вас никуда не стану, ибо сказано “iussisti enim et sic est, ut poena sua sibi sit omnis inordinatus animus.
No wonder that Frank reacted as he did at the Albert Hall, with a rejoinder that found its way onto Burnt Weeny Sandwich and into Zappa folklore. When attendants hustled fans invading the stage at the end of the performance back to their seats, bovine voices from the back of the hall shouted, amongst other things, “Get the uniforms off the stage, Frank!” His reply, “Everybody in this room is wearing a uniform and don’t kid yourself,” drew applause but didn’t silence the lowing cattle.
—Neil Slaven, Electric Don Quixote: The Definitive Story of Frank Zappa, Omnibus Press, 2003, p. 138
А про вписание в квадрат прогрессивной общественности всё написано здесь.

    Вы не можете не признать (даже без моей голодовки), что я спорю с вами скорее для роскоши человеческого общения.
    Давайте же оставим в покое мою географию по отношению к народу — или не оставим:
    Мне предстаявляется, что отношения с народом у личности складываются на нескольких уровнях. Про биологический, этнический, социальный, экономический, политический говорить особенно не нужно — это все нюансы массовой психики, взгляд на отношения с точки зрения народа. Иное дело психология этого отношения, взгляд со стороны личности. Здесь ничего не усредняется и не взвешивается. И на мой взгляд, если личность начинает взвешивать свои психические особенности, подгонять их под народные, то потеряет в результате народ.
    Что на эту тему думает Св.Августин?

    Взвешивать свои особенности—ещё не значит, что должно или можно подгонять их под народные. В этом вопросе народ разберётся намного раньше и лучше личности. А в личном плане, даже если не всякому офицеру мундир к лицу, отнекивание от подразумеваемого обмундирования не освобождает служащего от бремени очевидной подобострастности. В противном случае, народ потеряет больше всего в результате прихода к власти голимой матери-героини в порядке массового противодействия политике личной особенности.
larvatus: (Default)
Поскольку доносчику—первый кнут, постольку виртуальному блюстителюнравственности”—первый “хуй” в “жопу”. Виртуалу причитается исключительно виртуальное наказание, что здесь и имеет место. Всё остальное находится за пределами этого сообщества. Иначе придётся вызывать транссексуала с кульком муки.
larvatus: (Default)
С одной стороны, всё правильно. С другой стороны, попробуем всё это проанализировать. Как доказал Аристотель, наилучшая конституция предполагает гармоничное сочетание аристократии, олигархии, и демократии. От олигархии русский народ уже десять лет как отвернулся. От демократии он имеет Единую Россию. Что же касается русской аристократии, её тема наилучшим образом раскрыта в общеизвестном представлении Гильберта Готтфрида.

Это я к тому, что русский вариант общественно-политической ангажированности в наших пенатах лучше всех и вся представляют Галковский и Вербицкий.

Прим. Под русскими здесь подразумеваются все проживающие в России. Не говорить же “россияне”.
larvatus: (Default)
сказки сказок
2010-01-01 06:59 pm (local)
Только что увидел этот пост по ссылке. Хочу задать Вам один вопрос по этому же поводу. Но для начала скажу два слова о себе.
    Я по профессии математик, и история меня практически никогда не интересовала. Всё, что я знал по этому поводу — это, фактически, школьная программа. К разного рода “фоменковщине” я всегда относился скептически.
    Историей вокруг Магеллана я заинтерсовался, прочтя пост Галковского. У меня он заронил серьёзные сомнения в том, что изложенное в учебниках кругосветное путешествие когда-либо имело место. Со временем эти сомнения только укрепились.
    А спросить я хотел вот что. Указанные Вами ссылки на книги способны убедить меня в том, что в XVII веке широко употреблялось название “Магелланов пролив”. Но для меня отсюда не следуют автоматически какие-то более сильные выводы. Прежде всего, мне хотелось бы знать, кто и когда ввёл в обиход это название. А самое основное, что интересно было бы знать — это вещь, касающаяся подробных описаний самого путешествия, относящихся к XVI или XVII веку. Почему-то обычно в дискуссиях ссылаются только на “книжные корки”, если можно так выразиться.
    По-моему, именно демонстрация такого рода свидетельств могла бы как-то пролить свет на весь вопрос в целом. Ведь если даже о Лоренсо Феррере Мальдонадо столько всего нашлось — с учётом того, что в его путешествие никто не верит, а оно вроде как описано во всех подробностях, то неужели о “пионере кругосветки” осталось намного меньше сведений?

Re: сказки сказок
2010-01-03 07:24 am (local)
В меру Вашей профессиональной заинтересованности в результатах Гёделя, советую сравнить Ваши перипетии в горниле сомнений с общеизвестными народными сомнениями об основополагающих результатах современной формальной логики. Подумайте о том, что там общего с Вашими рассуждениями об истории.

конкретный анализ
2010-01-03 08:23 am (local)
Тот подход, когда из общих соображений пытаются снять какие-то конкретные сомнения по поводу истории, я считаю совершенно неприемлемым. Вот представьте себе, что математик как-то рассуждал, и вдруг пришёл к противоречиям. Он изначально знает, что противоречмя быть не может, но именно поэтому он не может смириться с его кажущимся наличием. Он будет стараться вскрыть причину, и рано или поздно её вскроет. Причём, скорее всего, это будет что-то нетривиальное, и очень часто из таких “противоречий” рождаются новые математические результаты.
    Совершенно ясно, что призывы типа “да брось ты копаться — никакого противоречия же быть не может!” — это вещь прямо противоположная тому, что нужно на самом деле.
    Спекуляции на темы теоремы Гёделя о неполноте мне хорошо известны. Думаю, что во всех этих случаях, если начать разбирать конкретно, я способен сходу сказать, в чём состоит или ошибка, или что-то другое — типа “нестандартной” трактовки понятий, при которой “альтернативный” результат часто получается даже формально верный, но при этом совершенно неинтересный.
    Я считаю, что когда человек в чём-то сомневается — сколь бы “общепринятым” оно ни было, это совершенно нормальное явление. И если кто-то способен такие сомнения развеять — это очень хорошо. При этом ни к каким аргументам “общего” плана прибегать не следует: они всегда идут “мимо”.
    Я вот даже в случае соприкосновения с “ферматистами” не использую аргумента типа того, что как это вы, неквалифицированные и невежественные люди, пытаетесь такие сложные вопросы решать. Даже если я про себя так считаю, то говорить об этом публично считаю неуместным. Я поступаю проще: нахожу конкретную ошибку типа арифметической. Она обычно бывает достаточно очевидной, и “аффтары” легко её осознают. То есть это для них убедительно. А доказывать, что они не “гении”, я считаю делом совершенно несерьёзным.

Re: конкретный анализ
2010-01-03 08:31 am (local)
Вся загвоздка в том, что для согласия о конкретной ошибке требуется общность понятий о способах научного рассуждения. В настоящем случае, у Вас наблюдается недостаточность подобных понятий в области истории на уровне среднестатистического ферматиста. Соответственно сравнимо и Ваше упорство в исторических заблуждениях.

факты и мнения
2010-01-03 09:40 am (local)
Какая-то общность, безусловно, нужна. Но обычно эти требования совершенно минимальны. Прежде всего, нельзя требовать соглашаться с чем-то очень сложным, что выходит за рамки непосредственной убедительности. Есть какой-то уровень фактов, и только из него надо исходить, причём факты должны быть предъявлены.
    Я считаю, что из самих фактов формально никогда ничего не следует и следовать не может кроме них самих. Но кроме фактов вообще-то ничего нет. Если я хочу подтвердить какую-то точку зрения, то я просто предъявляю факты, и это максимум того, что в принципе можно сделать. Любое “доказательство” — это не более чем “демонстрация”. Соглашаться ли с какими-то выводами — это вопрос сложный, и если для кого-то сомнительна, например, теория множеств (а такие люди есть, и среди них встречаются в том числе весьма разумные представители), то с этим надо просто изначально смириться. Главное — это не пытаться ничего “доказывать” в каком-то “абсолютном” смысле этого слова, так как этого уровня нельзя добиться даже в математике. Самое главное, что он при этом совершенно не нужен.
    Очень может оказаться, что какие-то принципы, разделяемые историками, для меня неприемлемы. Например, я совершенно не могу верить каким-то “авторитетам” или “мнениям”. И вовсе не потому, что я считаю их “неверными”, а по причине того, что к фактам это всё не имеет никакого отношения. Например, математическое доказательство для любого человека, который его воспринимает, является “полноценным” только тогда, когда оно до конца понято. Конечно, где-то можно и нужно верить “на слово”, но это абсолютно другой уровень убедительности, который затрагивает лишь сферу “правильных ответов”. Меня же она просто не интересует как таковая. Грубо говоря, если я что-то разучу без понимания, но при этом смогу на большее число вопросов отвечать “правильно”, то я не буду это считать каким-то ценным приобретением. Я же не тесты ЕГЭ сдаю.
    Упорство у меня только в том, что пока та “чаша весов”, на которой находятся доводы “против”, явно перевешивает. В такой ситуации было бы просто нечестно (с точки зрения “интеллектуальной”) взять и согласиться с мнением типа “секретаря партъячейки” :)

Re: факты и мнения
2010-01-03 01:17 pm (local)
Если бы из самих фактов формально никогда ничего не следовало и следовать не могло кроме них самих, то в историографии не существовало бы существенного и основополагающего различия между летописью и историческим повествованием. То что кто-либо, в своём вполне откровенном невежестве, исходящем из практически полного отсутствия личного интереса к истории и фактической ограниченности личных знаний по этому поводу в рамках школьной программы, пренебрегает подобными различиями, считая нечестным (с точки зрения “интеллектуальной”) взять и согласиться с мнением типа “секретаря партъячейки”, имеет характер равнозначный потугам каждой кухарки немедленно и непосредственно управлять государством, не удосужившись заблаговременно этому научиться.

“коммунистом можно стать только тогда…”
2010-01-03 04:16 pm (local)
Это не ко мне. Это годится разве что в качестве речи на комсомольском собрании корнхаскеров.

Re: “коммунистом можно стать только тогда…”
2010-01-03 04:21 pm (local)
Вас никто не приглашает становиться коммунистом. Выбор иной: либо заблаговременно изучайте матчасть перед метанием икры в какой-либо научной дисциплине, либо продолжайте представлять самоуверенного невежду.

“спрашивает мальчик: почему?” ©
2010-01-03 05:07 pm (local)
Вся “загвоздка” как раз в том, что я не считаю историю “научной дисциплиной” в подлинном смысле этого слова. По крайней мере, на том же уровне, на котором математика является наукой. История насквозь “идеологизирована”, и затрагивает непосредственно какие-то человеческие интересы. Вплоть до того, что разного рода легенды о “древностях” служат основой для туристического бизнеса и прочего.
    Вы считаете, что я априорно должен уважать историю как “человеческое предприятие”, но моё отношение к ней лишь немногим лучше отношения к “научному коммунизму”. Ведь тут примерно то же самое происходит: человек читает учебник, и у него возникают вопросы. Он идёт к “старшим”, а ему в ответ: “материя первична, сознание вторично”; “читайте Маркса и Энгельса”.
    Как Вы считаете, должен ли старшеклассник или первокурсник безоговорочно верить в то, что написано у “классиков”, если у него по поводу первых же страниц возникают вопросы, на которые ответов не даётся? Или и тут надо сначала всё “проштудировать”, и только потом обрести “почётное право” о чём-то рассуждать? Вот по математике, например, ответы бы обязательно дали. Лично мне их давали всегда, и простых разъяснений хватало. До такого чтобы сказать “прочитай всего Ньютона, всего Эйлера, всего Гаусса, щенок, а потом спрашивай”, дело, к счастью, не доходило.
    Упрёки в невежестве ведь обидно слышать только от людей, признаваемых авторитетными, а если это “препод” по “научному коммунизму”, то в такой области не зазорно чувствовать себя “невеждой” :)
    Что касается чистой “фактологии”, которая уже не есть “мраксизЬм”, то уверяю Вас, что я знаю по вопросу о Магеллане всё-таки намного больше, чем “среднестатистический школьник”. При этом, разумеется, я знаю далеко не всё, и именно желанием узнать больше, вызвано моё участие в этой дискуссии. А если Ваши личные познания в области фактов превышают мои, то я Вас охотно послушаю.
    К так называемому “невежеству” вообще не следует относиться как к чему-то “фатальному”, так как человек вчера чего-то не знал, а завтра узнал. Использовать же это как “ярлык” для какого-то “воздействия” совершенно бесполезно, потому что я окончил советскую школу, а потом советский вуз, и против всех “советских” приёмов полемики, которые я знаю наизусть, у меня выработан стойкий иммунитет.

Re: “спрашивает мальчик: почему?” ©
2010-01-03 05:55 pm (local)
То, что Вы не считаете историю “научной дисциплиной” в подлинном смысле этого слова, было заранее вполне очевидно. Непонятно лишь то, почему Вы считаете правомерным, снизойдя со своего пьедестала и вступив в трясину “идеологизированного пиздежа”, рассчитывать на серьёзное прочтение Вашей собственной “исторической” продукции.

без претензий
2010-01-03 07:07 pm (local)
У меня нет никакой собственной исторической продукции! И, конечно, я совершенно ни на что в этом плане не рассчитывал и не могу рассчитывать. Но обсуждать-то хотя бы можно? Или на это имеют право только те, кто свято уверен в подлинности всех без исключения исторических сведений всего-навсего потому, что история считается “наукой”?
    Выше я только что оставил один комментарий, где процитировал изданную в 1890 году книгу о Магеллане. Книга написана профессиональным историком, и там говорится об источниках, на основании которых мы что-то на сегодня знаем о Магеллане. Я надеюсь, что цитировать-то мне хотя бы можно? А больше я ведь ни на что и не претендую.

Re: без претензий
2010-01-03 10:40 pm (local)
Не надо скромничать. Вы явно претендуете на серьёзные сомнения в том, что изложенное в учебниках кругосветное путешествие Магеллана когда-либо имело место. В буквальном смысле, это претензия на непритворное “выяснение общей картины событий”, в противоположность полуграмотному стёбу, с которым у сведующих читателей ассоциируется продукция Галковского и его последователей. По мощам и елей.
larvatus: (Default)
Ага, строчить кляузу на Марс—намного стрёмнее, чем писать предъяву Её Величеству. Одно дело—мирская владыка, другое—небесное светило.
larvatus: (Default)

Догола разоблачась,
Выдрочив сию новинку,
Быков фыркает, но Глинку
Затоптать не может в грязь.
larvatus: (Default)
Подписываюсь: антисоветчик Михаил Зелёный, Лос Анжелес, С.Ш.А. Отсидел 15 суток в 1976 году за демонстрации в приёмной Президиума Верховного Совета СССР в составе Московской группы «Хельсинки».
larvatus: (Default)
Российские эмигранты жалуются на неблагожелательное отношение со стороны оставшихся к их потугам на участие в старосветской культуре и политике. Но у этого вопроса имеется другая сторона. Выходя из дома или из города своего, эмигрант обязан отрясти прах от ног своих. Без этого невозможно стать полноценным гражданином нового, неродного общества. И в той мере, что он пренебрегает этой обязанностью, его бывшие и нынешние сограждане вправе укорять его за неполноценность. А в какой форме вменяется сия неполноценность, суть вопрос несущественный.
larvatus: (Default)
«Граждане Тифаретники требуют усиления ослабления полицейского сыска, то есть копирайта, мотивируя это своими экономическими интересами. Хуй вам на рыло, проклятые вырожденцы. Говнофантастыпираты это не люди, говнофантастыпираты это стукачи халявщики.»

March 2014

23 4 5 6 78
9 1011 12 13 14 15
16 171819202122


RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 19th, 2017 11:27 am
Powered by Dreamwidth Studios